Торговцы страхом

В эпоху, когда производство страха и изобретение новых угроз вышло на промышленный уровень, нет ничего удивительного в том, что множатся имперские встречи, конгрессы и саммиты, где подлинным продуктом оказывается не безопасность, а тщательно управляемое конструирование врагов. Под видом стратегической озабоченности, превентивной разведки или технологических инноваций, применяемых для поддержания общественного порядка, собираются торговцы когнитивной войной, чей главный товар состоит в формировании восприятия, колонизации коллективного воображения и превращении неопределённости в чрезвычайно прибыльный политический ресурс. Логика проста: сначала посредством непрерывных идеологических операций конструируется угроза; затем предлагается противоядие, поддержанное консалтинговыми компаниями, военно-промышленными корпорациями, цифровыми платформами, лабораториями наблюдения и специализированными комментаторами, драматизирующими события, доказанность которых обычно обратно пропорциональна интенсивности их распространения в средствах массовой информации. Там, где фактов недостаточно для оправдания расширения механизмов контроля, риторика опасности подменяет отсутствующие доказательства.

В этом контексте ссылка на несуществующий «левый терроризм» приобретает характер эластичной категории, политическая полезность которой заключается именно в её расплывчатости. Речь идёт не об описании явления, которое можно проверить на основе последовательных критериев, а о создании ярлыка, способного объединить в одну категорию социальные протесты, профсоюзные движения, общественные организации, критические культурные инициативы, студенческие требования и любые иные формы несогласия, ставящие под сомнение сложившиеся привилегии. Этот приём не нов. На протяжении истории империалистические силы неоднократно прибегали к созданию неопределённых врагов, чтобы оправдывать чрезвычайные меры, увеличивать военные бюджеты, укреплять системы наблюдения и отвлекать общественное внимание от структурных причин неравенства. Меняются названия угроз, но архитектура нарратива остаётся неизменной: которое якобы находится в опасности, предлагают принять всё более жёсткие ограничения во имя защиты, эффективность которой редко проверяется демократическим путём — как это делал когда-то Дуглас Макартур. Когнитивная война представляет собой особенно изощрённую стадию этой традиции.

Когнитивная война — это особенно изощрённый этап этой традиции. Теперь уже недостаточно контролировать территории, ресурсы или стратегическую инфраструктуру; необходимо также оспаривать контроль над коллективными эмоциями, общей памятью и горизонтами возможного. Полем битвы становится общественное сознание: алгоритмы, кампании дезинформации, психологическая сегментация, эмоциональная пропаганда и систематическое нагнетание неопределённости создают экосистему, призванную подорвать критическое мышление. Гражданин перестаёт быть носителем прав и превращается в объект манипуляции поведением, который можно направлять, раскалывать или обучать с помощью тщательно рассчитанных стимулов.

В такой ситуации безопасность перестаёт означать защиту человеческого достоинства и начинает означать сохранение капиталистических устоев, использующих страх и угрозу как чрезвычайно эффективный инструмент диктатуры. Саммиты, продвигаемые этой индустрией страха, обычно выдают себя за нейтральные площадки международного сотрудничества, но на деле они работают как коммерческие ярмарки, где сходятся экономические интересы, геополитические доктрины и технологии социального контроля. Компании-шпионы, производители биометрических систем, разработчики искусственного интеллекта для слежки, консультанты по управлению рисками и политические операторы получают здесь прекрасную возможность для расширения рынков путём постоянного раздувания угроз. Чем расплывчатее враг, тем выше спрос на технологические решения; чем абстрактнее опасность, тем безграничнее кажутся потребности в инвестициях в средства контроля.

Этот бизнес меньше зависит от разрешения конфликтов, чем от их символического тиражирования.

С гуманистических позиций такая дискурсивная конструкция требует строжайшей этической оценки. Настоящая безопасность рождается не там, где разрастаются механизмы подозрительности, а там, где укрепляются социальная справедливость, равенство возможностей, всеобщий доступ к образованию, здравоохранению, культуре и достойному труду. Ни одно общество не достигает устойчивого мира путём систематического клеймения тех, кто требует соблюдения элементарных прав. Бездумная криминализация критического мышления — это обеднение демократии, разрушающее общественную ткань и подрывающее доверие, без которого невозможно плюралистическое сосуществование.

Когда политическое несогласие начинают описывать языком войны, язык перестаёт быть средством взаимопонимания и превращается в орудие исключения. Империалистические ложные посылки находят особо благодатную почву там, где страх вытесняет разум. Нам пытаются внушить, что концентрация власти будто бы гарантирует свободу; что постоянная слежка и шпионаж выдаются за заботу; что подавление инакомыслия укрепляет демократию; что бесконечное расширение карательных органов — это вложения в мир. Однако история вновь и вновь показывает: свободнее не те общества, где послушание заменяет мышление, а те, которые способны одновременно защищать и безопасность, и права, и общественное согласие, и критику, и правопорядок, и неотъемлемое достоинство каждого человека. Никакой цивилизационный проект, достойный этого имени, не может строиться на индустриальном производстве вымышленных врагов или коммерческой эксплуатации всеобщих страхов.

Перед лицом торговцев когнитивной войной самый плодотворный ответ — не воспроизводить логику бесконечной конфронтации, а утверждать политическую культуру, основанную на критическом мышлении, межкультурном диалоге, солидарности и безусловном уважении прав человека. Необходима самоорганизация народа, опирающаяся на программы освободительной борьбы. Защита правды от манипуляций, памяти от намеренного забвения, справедливости от беззакония и надежды от бизнеса на страхе — это глубоко освободительная задача. Там, где одни стремятся превратить сознание в рынок, а неопределённость — в неисчерпаемый источник прибыли, гуманизм нового типа напоминает: никакая технология, никакая геополитическая доктрина и никакая коммуникационная стратегия не способны заменить нравственную силу граждан, умеющих мыслить самостоятельно, ответственно участвовать в общественных дискуссиях и признавать достоинство другого человека неотъемлемой основой любого подлинно демократического сообщества.